Lifestyle

«Быть элегантной для меня – серьезная работа»

Вере Полозковой 32 года, стихи она пишет с пяти лет. На сегодня Полозкова – пожалуй, самая известная российская поэтесса. Критики именуют ее «феноменом современного поколения» и «флагманом новой волны» в современной русской литературе. Вера ведет блог, принимает участие в театральных спектаклях, вместе со своей музыкальной группой путешествует по разным странам с концертами. Ее сыну Федору в этом году исполнится четыре года, а младшему Савве в июне стукнуло два месяца.
Reading time 2 minutes

Текст: Элеонора Рузвельт

Фото: Анна Ульянова

«Ваенга от литературы»

Пресловутая «Vero4ka» через четверку – это своего рода результат ошибки. Так написал мой первый издатель на книжке, не посоветовавшись со мной. Мы тогда с моей подругой бесконечно цитировали «Служебный роман» и этот момент, помните: «Поставьте Верочку на место!»

Спустя какое-то время, я поменяла ник в ЖЖ, изменила имя в мессенджерах (потому что оно уже не было ни актуальным, ни смешным), прошло 15 лет, но люди до сих пор меня величают этим именем и иногда подписывают так плашки в телепрограммах.

Конечно, у меня есть хейтеры. Это вполне известные медийные люди, занимающиеся либо литературой, либо критикой. Через годы и расстояния они продолжают в каждом интервью говорить, что я дешевый поп-проект, что относиться ко мне серьезно – это смешно. Что я интернет-миф, человек на хайпе, шарлатанка и самозванка. Это уже как-то мило. Забавно, что когда-то мы начинали сотрудничать и общаться на равных, а потом выяснилось, что я все это время была посмешищем в их глазах… Что я Елена Ваенга от русской литературы. Как будто это плохо.

По сравнению со следующим, так называемым, поколением интернет-поэтов я веду очень тихую, добропорядочную стариковскую жизнь. Насмотришься, как они ведут какие-то немыслимые паблики, выкладывают свои обнаженные фотографии с селфи-палками, читают на видео свои стихи посреди Средиземного моря… и понимаешь, что ты старый пень, ты мох северный, который очень старомодно относится к ремеслу.

 

«И тогда я открываю комментарии в Instagram Ксении Собчак…»

1537201381552303 verapolozkova gallery1

Гражданская война, в каком бы виде она ни происходила, сейчас особенно чувствуется. Людей разделило настолько… Они не слышат и не понимают друг друга, не находят способа договориться: начиная с семей и заканчивая старыми друзьями. Половина которых, например, пошла работать на федеральные телеканалы и пиарить какие-то городские политики и прочие вещи, а другая половина смотрит на них квадратными глазами и говорит: «Ты что делаешь?! Ты же прямо в пасть к дьяволу пошел работать!»

 

Я была в «черных списках» на телевидении. На Первом канале совершенно точно. И поразительным образом попала на передачу Бергмана и Жандарева. Ведущие очень смело поступили. Они делали вид, что задают мне каверзные вопросы, но на самом деле невероятно тепло отнеслись. Мы подкалывали друг друга, и я надеюсь, это было не бессмысленно смотреть. Я их очень люблю. Всегда смотрела эту передачу. Они делают телевидение того забытого рода, которое сейчас в России невозможно уже посмотреть.

С Юрой Дудем (популярный российский журналист и блогер, ведущий авторского шоу на YouTube-канале «вДудь»Прим. авт.) мы знакомы. Время от времени обсуждаем свежие выпуски его программы. Он не беседует с женщинами. За исключением редчайших случаев. Нет ли в этом шовинизма? Ну-у… Он же сам себе определяет жанр и формат. А я даже не уверена, что хочу там побывать. Юра будет спрашивать, то, что он будет спрашивать. Я буду отвечать, ровно то, что буду отвечать. А что из этого может получиться, не знает никто, потому что каждый Юрин выпуск смотрит по пять миллионов человек. Ты оказываешься в ситуации, когда очень личные твои подробности становятся известны сразу чудовищному кругу людей. Мы не понимаем, какое это сейчас оружие – большие медийные ресурсы. И что они могут сделать с человеком.

 

Каждый раз, когда мне кажется, что я попала под какой-то хейтерский каток, и больше я не смогу работать, и все это мне абсолютно блокирует какую-то артерию, которая отвечает за то, чтобы говорить то, что я думаю, – я иду в комментарии к любому посту или картинке в Инстаграме Ксении Анатольевны Собчак и просто читаю, что ей там добрые люди пишут. А она же им еще вынуждена отвечать, беседует с ними… При этом она мать годовалого мальчика. И она это выдерживает. В этом смысле меня ее пример просто восхищает. Такая история в России, что если ты через море кислоты не проплывешь, то ты никем не станешь.

Ниточка от Гребенщикова и Далай-ламы

Я не ношу натуральный мех. Моя мама мне позвонила в Индию, сказала, что приедет в аэропорт и встретит меня со своей шубой, потому что в Москве минус пятнадцать. На что я ей ответила: «Мама, дорогая, я скорее доеду до дома в рубашонке, чем поеду в шубе». У мамы еще есть шуба, она куплена лет 20 назад. Шуба в девяностые годы – это был такой показатель, что ты уважающая себя женщина, статусная вещь. Слава богу, мы дожили до 2018 года, когда шуба уже значит: «Привет! Я ношу на себе убитых».

Я много времени провожу в Индии. Очень комфортно себя чувствую, когда живу по два-три месяца без мяса, без алкоголя. Красное мясо не ем довольно давно. Дело даже не в том, что жалко животных, просто, прослеживая какие-то цепочки в мире, ты в какой-то момент перестаешь хотеть быть частью огромной системы, которая на самом деле дико устарела. Без убийства ради меха можно спокойно жить. И мяса можно потреблять хотя бы в три раза меньше, чем люди это делают.


 

Мне однажды в жизни подарили на день рождения самый дорогой аксессуар, который у меня есть, – часы с бриллиантовой крошкой. Мы пытались посмотреть на сайте, сколько такие стоят, там была обозначена цена 10 000 евро. Подарили друзья. Далекие. Любимые. Представить себе, что я когда-либо за такие деньги купила бы себе часы, я не могу. Что я вожделею какие-то вещи, тоже не могу сказать, мои покупки, в основном, носят спонтанный характер. Последние украшения, которые я покупала, – браслеты с бирюзой за три тысячи рупий.

1537201761805742 verapolozkova gallery2

Красную ниточку на руке подарил мне Борис Борисович Гребенщиков в городе Екатеринбурге. Он встречался в Риге с Далай-ламой, и у него от этой встречи осталась эта ниточка, он мне ее повязал, и мне жутко это приятно. Когда мы встречаемся с Гребенщиковым, мы обнимаемся и смеемся. Это самое лучшее. Поскольку для меня, видимо, сейчас горячая тема – как не сломаться от взаимодействия с какой-то токсичной средой, я тлею от белой зависти, что у меня нет и десятой доли легкости, которая в этом смысле есть у Гребенщикова.

«В жизни я не крашусь никогда»

Я не певица. Я не пою профессионально, так просто написано в Википедии. Ни певицей, ни актрисой я не являюсь и пока не планирую. Но мне прям очень нравится петь. Но представить, что я выхожу на сцену и пою концерт, я не могу. Каждому нужно заниматься своим делом. На моем концерте играют профессиональные музыканты, но это, скорее, текстовый спектакль, и уж точно ни на какой грани пения я не стою.

Мне кажется, я неплохая мать, потому я не пристаю к ребенку с разными глупостями. У меня нет ощущения гиперконтроля, что я должна его стращать каждую минуту, рассказывая, какой страшный мир и как ему себя вести. Я, наверное, мать-друг. Мне хотелось бы быть ему другом и человеком, в котором он уверен эмоционально. Мне вообще кажется, что главное, чем я буду заниматься ближайшие лет пять в жизни небольшого человека, – это убеждать его в том, что, что бы он ни делал, каким бы он ни был, я всегда буду на его стороне.


 

Мне вчера задали смешной вопрос: «Вера, как вы на тридцать второй неделе беременности помните два часа текста наизусть?» Я не знаю, мне кажется, я всегда такой была. Это я могу. Зато я математику плохо знаю, и у меня есть топографический кретинизм. Вот муж мой – гениальный навигатор. Когда мы первый раз поехали в Стамбул, он просто в гостинице посмотрел карту один раз, и переулками привел меня ровно к собору, в который мы стремились. Я была в шоке, у меня вообще не так. Кстати, сын от него унаследовал эту способность невероятно ориентироваться на местности. Это меня в жизни обнадеживает.

 

Я не выступаю без косметики. Всегда прошу гримера на площадку, потому что для профессиональной работы нужен совсем другой уровень уверенности в себе. А в жизни я не крашусь никогда.


 

Час перед концертом – это час медитации. Грим, укладка. Час, когда тебя никто не трогает, не вступает с тобой во всякие жуткие изнуряющие обсуждения по поводу того, что что-то не получается… А перед концертом, естественно, обычно сыпется все. Все в ужасе, в волнении, в напряжении, в бешенстве. Тут тебя запирают в гримерке с двумя людьми, которые наводят красоту, и ты прям выдыхаешь.

«Жить собираюсь там, где тепло»

Мне бы хотелось, чтобы у меня когда-то выработался свой стиль в одежде. Я люблю бохо, меня он полностью устраивает, и нравится, как это выглядит, особенно на взрослых женщинах, когда они всякие безумные эклектические сочетания устраивают. Мне нравится, когда люди одновременно очень расслабленны в том, что они носят, но при этом это суперклассно и неожиданно выглядят. Или имеется какой-то аксессуар, который придает этому всему удивительное звучание. Сказать, что я очень стильный человек в жизни, – нельзя, часто я просто ужасно одеваюсь. Но у меня хотя бы есть какая-то концепция относительно того, в чем я выступаю. У меня есть некоторый концертный гардероб, но в жизни я ношу на самом деле разное.

Во мне – сто восемьдесят пять сантиметров роста, и у меня 42-й размер ноги. Быть элегантной в моем случае – это довольно серьезная работа. Лет до девятнадцати я вообще не знала, что на меня делают какую-то обувь, кроме кроссовок и кирзовых сапог. Я очень долго носила всякие мужские вещи, у меня их потом все муж перетаскал: все мои мужские свитера, все мои рубашки классные, на которые я копила по полгода, покупая их в мужских отделах. Санечка все это благополучно забрал себе, и мне пришлось одеваться женственно. Теперь я ношу платьица, пальтишки и каблучки.


 

Мои творческие планы: сейчас я надолго уйду в домашний дрейф, потому что у меня совсем скоро появится еще один мальчик, младший. Чему я очень рада. И до этого момента мы закончим пластинку, которую пишем сейчас. На этом альбоме будут свежие тексты, которые мы сейчас читаем на концертах, он будет называться «Высокое разрешение». И книжку я закончу, надеюсь, в ближайшие месяца три.

И у меня есть еще задумка новой детской книги, потому что предыдущую детскую книжку сейчас допечатывают специальным тиражом уже четвертый раз за год. Я очень ее люблю, потому что мы и рисовали, и писали ее от счастья. И, видимо, это чувствуется.

А жить я собираюсь в разных местах, там, где тепло.

А ведь это твоя последняя жизнь, хоть сама-то себе не ври.

Родилась пошвырять пожитки, друзей обнять перед рейсом.

Купить себе анестетиков в дьюти-фри.

Покивать смешливым индусам или корейцам.

А ведь это твое последнее тело, одноместный крепкий скелет.

Зал ожидания перед вылетом к горним кущам.

Погоди, детка, еще два-три десятка лет –

Сядешь да посмеешься со Всемогущим.

Если жалеть о чем-то, то лишь о том

Что так тяжело доходишь до вечных истин.

Моя новая челка фильтрует мир решетом,

Он становится мне чуть менее ненавистен.

Все, что еще неведомо – сядь, отведай.

Все, что с земли не видно – исследуй над.

Это твоя последняя юность в конкретно этой

Непростой системе координат.

Легче танцуй стихом, каблуками щелкай.

Спать не давать – так целому городку.

А еще ты такая славная с этой челкой.

Повезет же весной какому-то

Дураку.

 

© Вера Полозкова

Похожие статьи

ЧИТАЙТЕ ТАКЖЕ